Мемориальный дом-музей С.Н. Дурылина
Новости музея
        Н.С. Чернышев. Автопортрет. 1917 г.       Николай Сергеевич Чернышев ( 20. 02 1898 — 15. 12. 1942), близкий друг Сергея Николаевича Дурылина и самый
«Дар памяти есть величайший дар на земле, и никто не обделён им судьбою; никто не властен похитить его у человека» С. Н. Дурылин 14 декабря – день памяти Сергея Николаевича
7 декабря — день памяти   Александры Алексеевны Виноградовой  — хранительницы дома и архива С. Н. Дурылина, основательницы Мемориального Дома-музея С. Н. Дурылина в 1993 г. 17 апреля 2017 года
Памяти Ирины Алексеевны Комиссаровой-Дурылиной   Торопова В.Н. КРЕПЧЕ СМЕРТИ Жизнь и судьба И.А.Комиссаровой-Дурылиной (18/V 1899 — 30/XI 1976). «Московский журнал» N7, 2008. В подмосковном Болшеве на ул. Свободной стоит бревенчатый

ТРОИЦКИЕ ЗАПИСКИ. Дневник С.  Н.  Дурылина 1918-1919 гг.

Часть первая
«Наше  наследие» N 116
ссылка на закачку и чтение:

http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/11609.php

 Часть  вторая

  «Наше наследиe» N117

ссылка на закачку и чтение:

http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/11709.php

Историю Дома-музея С.Н. Дурылина врассказывают директор музея Геннадий Васильевич  Лебедев и главный   Хранитель Анна Игоревна Резниченко.

https://www.facebook.com/anna.reznichen/posts/1128888683809874

История русской философии. С.Н.Дурылин.

«АПОКАЛИПСИС И РОССИЯ»:

ЭСХАТОЛОГИЧЕСКАЯ ТЕМА У С. Н. ДУРЫЛИНА
Т. Н. РЕЗВЫХ
Публикуемый текст С. Дурылина содержит его взгляд на эсхатологические представле-
ния в русской культуре. Дурылин считает, что в Древней Руси ожидание Апокалипсиса
не было явно выражено. Оно стало усиливаться с XVII в., в то время, когда Россия как го-
сударство все больше процветала и увеличивалась в размерах. Чем сильнее становилось
государство, тем сильнее было ожидание конца света. Чем больше были внешние успехи
России, тем сильнее русский народ ждал Страшного Суда. Эту позицию автор обнаружи-
вает не только в народных представлениях, но также и у представителей церковной точки
зрения и в русской философии — у К. Леонтьева и В. Соловьева. Данная точка зрения не
имеет аналогов среди философов начала XX в.
Скачать полный текст статьи Вы можете нажав на ссылки :

           Часть 1             Часть 2

 

 

Сергей Дурылин. Самостояние / ВикторияТоропова. — М.: Молодая гвардия, 2014. — (Жизнь замечательных людей: Малая серия)

image

РЕЦЕНЗИЯ НА КНИГУ.

Книга Виктории Николаевны Тороповой о Сергее Николаевиче Дурылине — не только биографический очерк. Это глубокое и профессиональное исследование духовного и творческого пути русского писателя Серебряного века. Книга, которую давно ждали читатели, сотрудники Мемориального Дома-музея С.Н. Дурылина и те, кто приходит на экскурсии в его Дом. Книга написана с любовью и пониманием глубокой и сложной натуры Дурылина, писателя и богослова, учителя и пастыря Русской Церкви.
Автор книги В.Н. Торопова — лауреат литературной премии имени С. Н. Дурылина, начала работать над биографией Сергея Николаевича еще в 60-е годы, на протяжении многих лет собирала и систематизировала материал будущей книги, регулярно публикуя статьи по этой теме в литературных и краеведческих периодических изданиях. Ее книга — итог многолетней и плодотворной работы. Это первая и пока единственная опубликованная биография писателя. Сам Дурылин еще в годы Челябинской ссылки начал писать свою автобиографическую повесть «В родном углу», продолжал работу над ней на протяжении нескольких лет. Она опубликована не полностью впервые в 1991г. в издательстве «Московский рабочий». В это же время он начал записывать по годам свои жизненные впечатления от прошлого и настоящего, которые в последствии составили эссе «В своем углу» М.: Молодая гвардия, 2006 ). Тексты Дурылина, наряду с архивными материалами (часть из которых предоставил Мемориальный архив С.Н. Дурылина, хранящийся в музее и доступный для исследователей), стали источниками для написания биографической книги о Дурылине.
Название книги: «Сергей Дурылин. Самостояние»- раскрывает жизненный смысл биографии Дурылина — сохранение собственного «я» в текучей и трагической атмосфере XX века, на который приходится большая часть жизни Дурылина (14/27 сентября 1886 -14 декабря 1954 ).
Автор начинает свое повествование с рассказа о первых годах жизни маленького Сергея, родившегося в семье первой гильдии московского купца Николая Зиновеевича Дурылина. Каждая последующая глава биографии развертывается как увлекательная повесть о жизни сначала юного гимназиста, написавшего свое первое опубликованное стихотворение «Памяти В. А. Жуковского» , затем вообразившего себя атеистом юноши. «В 17-18 лет я был атеист. Мама никогда со мной не спорила на религиозные темы. Я — свое, она — свое. У меня ломаная кривая, у нее — спокойная глубокая прямая. Помню: сидишь поздно ночью и читаешь «афеев»(безбожников). И вдруг донесется из столовой или из спальни обрывок, вздох, полслова, случайно неутаенный выплеск ее молитвы о тебе же, читающем Штирнера или Ницше…» (С.18)
«Можно считать пропавшими все эти вздохи и орбывки. Где им справиться со Штирнером или Ницше?
Но нет… Обрывки всплыли к 24-25 годам моей жизни, всплыли в душе, в уме, в совести, — и, право, я не разгибал с тех пор Штирнера, а вот обрывки эти и вздохи помню, помню».

(С. Н. Дурыли. В своем углу. С. 667)
Сложный и во многом мучительный путь раздумий и поиска смысла жизни и своего места в ней, который пришлось пройти в молодости Сергею Дурылину, в книге занимает не самое большое по объему место, но одно из самых важных по смыслу. «Нельзя заниматься никакой политической деятельностью, нельзя проповедовать частных решений, частных вопросов, когда нам не ясны самые основные, самые тревожно-властные вопросы бытия…Я глубоко несчастен сейчас. Я болен, но моя болезнь духа, а не тела, та болезнь, в которой может быть больше здоровья, чем в ином здоровье здорового человека. Мне горько остаться одному, отойти от близких мне людей
( а одним из них были Вы), но лучше для меня, если останусь я совсем один, если я уйду от Вас и всех других, чем если б я остался с вами, поверив в кредит вашей старой правде и истине. Пусть моя дорога будет узка, терниста, извилиста, — но лучше идти своей тропинкой, чем чужой большой, пыльной, утоптанной дорогой!» Из письма доктору А.С. Буткевичу в Италию. (С. 26)
К этому самосознанию Сергей приходит в годы между первой и второй революцией. На этом самосознании он строил свою жизнь, литературное и педагогическое творчество, отношения с людьми и Богом. При этом круг его жизненных и творческих интересов был необычайно широк. Его близкий гимназический друг Всеволод Разевиг, философ по призванию, так объяснил это свойством натуры Дурылина: У Сережи «периферия очень разноцветная и многогранная, поэтому к разным людям он поворачивается разными сторонами ее. И не его вина, что одну такую сторону принимают за все. И только очень немногие люди знают его настоящую сущность, его центр. Центр же у него есть, и очень большой и оригинальный, и это видно хотя бы из того, что Сережа постоянно развивается все в одном направлении.» (С. 27)
Этот путь внутреннего развитии личности Сергея Дурылина становится видимым и для нас, благодаря его литературоведческому наследию. Вот как об этом пишет В. Н. Торопова: » В русской литературе Дурылин выделяет «трудных» писателей. Это Гоголь с его «Перепиской», Достоевский с «Дневником», Л. Толстой с «Царством Божиим внутри нас», К. Леонтьев. Пока критики и литературоведы пишут об их художественных произведениях — все еще ладно. Но как только они обращаются к их «трудным» произведениям, которыми писатели хотят что-то сделать с читателем, «куда-то увести его от книги, приткнуть к какому-то делу», ждут в ответ не слова, а «деяния», тут обнаруживается беспомощность историков литературы. «Трудность трудных писателей, выпадающая из ведомства истории литературы, дает себя знать». (С. Н. Дурылин. В своем углу. С.  270-271) Читая труды Дурылина, стенограммы его лекций, хочется назвать его не литературоведом, а литературным мыслителем. Каждое литературное явление он видит широко и объемно, в контексте литературы, культуры, искусства многих стран и эпох, осмысливает его глубоко, всесторонне, оригинально, часто противореча общепринятым в те времена взглядам.»(С.83-84)

«Период душевного смятения», в котором Дурыдин пребывает с началом Великой войны, (как называли в Росссии Первую мировую до революции), еще больше усугубляется со смертью мамы в ноябре 1914 г. С началом революционных событий совпала его встреча с бывшим товарищем по эсеровскому гимназическому кружку Константином Толстовым. «Кто же Костя? Большевик? Анархист?» И тут же отметает вопрос как несущественный: «Нет, это все не то. Эта та центробежная сила русской истории, которая воздвигала самозванцев, Федьку Андросова, Разина, Пугачева, максималиста-экспроприаторов 905 года. Теперь она плещется по всему русскому простору — поджигает помещичьи усадьбы, осквернять мощи в Киеве, вопиет о «контрреволюции». И не Керенским, и не Милюковым ее остановить. Нет, государство — узда, государство сурово и тяжко, и опять, и опять — если суждено России быть — поднимется как-нибудь медный всадник — и «вздернет на дыбу». Нужно ли этого этого желать? Нужно, если желать бытие русского государства, и не нужно, если забыть о нем и помнить, что «Дух дышит, где хочет», что православие может всемирно воссиять и у японцев, и у американцев. За государство платят — и вот «Россию вздернул на дыбы» и есть такая плата.» (С.110)
Виктории Николаевне удалось показать в своей книге на богатом архивном материале, как созревала душа Дурылина и укреплялся его дух, ( сам Дурылин считал себя «недомерком»), в самые трудные критические периоды его жизни и исторической жизни Росссии. Это путь русского человека ко Граду Невидимому , к Церкви Невидимого Града. Путь этот пролегал сначала по Русскому Северу ( гл. «Спасительный Север»), куда Дурылин отправляется впервые в поисках утраченной им «веры отцов» в
1906 г. и где бывает почти каждое лето со своими друзьями и учениками в археологических и этнографических экспедициях вплоть до 1917 г. Путь этот привел Дурылина в Религиозно-философское общество памяти Вл. Соловьева, заседания которого проходили обычно в доме московской купчихи и меценатки Маргариты Кирилловны Морозовой в Мертвом переулке и где Дурылин выступает с докладами ( гл. «Религиозно-философское общество»). В июне 1912 г. он отправляется на озеро Светлояр и пишет «Сказание о невидимом Граде-Китеже» ( гл.» У стен Града Невидимого»). А дальше — через Оптину пустынь и ее старцев, через обитель Преподобного Сергия, через московского старца Алексия Мечева, настоятеля храма Николы Чудотворца в Кленниках — к принятию сана священника в Даниловом монастыре ( гл. «В Оптиной пустыни», гл.»Сергиев Посад», гл.» У Алексия Мечова»).
Далее начинается русская Голгофа для Дурылина. «Ему судьба уготовила тяжелые испытания на целых одиннадцать лет. Начался период скитаний — арестов, ссылок, тягот житейских, физических и духовных.»(С.163, гл. «Дело» отца Сергия в ГПУ и следующие девять глав) В этот период «религиозная» тема живет в нем постоянно. Она почти во всех его художественных произведениях. Духовных стихов написано много, но за малым исключением, они не опубликованы. Первое стихотворение, увидевшее свет в наши дни, — «Никола на Руси». Многие стихи пропали, когда Дурылин в Сергиевом Посаде сжег свою поэтическую тетрадь»(С.188)
В это время появляются лучшие произведения художественной прозы Дурылина — «Сударь-кот. Семейная повесть», которую очень высоко оценил близкий друг Дурылина художник М.В. Нестеров. В Томской ссылке написаны «Колокола (хроника)». Обе вещи публикованы в 2014 г. научными сотрудниками Мемориального Дома-музея Т. Н. Резвых, А.И. Резниченко. В книге Тороповой об этом периоде творчества сказано следующее:
» Художественная проза Дурылина почти вся религиозна Он как будто старается исправить упущение русских писателей, которые, за исключением Достоевского и Лескова, ничего не написали о «верующем русском народе живущем в Церкви и церковно укрепляющем себя молитвой, просветляющем себя верой в Христа».(С.190)
Виктория Николаевна подчеркивает эту характерную для дурылинской прозы черту — умение увидеть «стихийное русское православие»- словам П.П. Перцова: «Тут все подлинное и несомненное, и все глубоко русское. Русское и в своей мистической устремленности — в этой религии покорности и мировой соподчиненности; русское и во всем бытовом складе и самых мелких подробностях. Вы также уловили Вашими словами душу русского человека в ее православной настроенности, как уловил это М.В. Нестеров своей кистью…» (С.192)
Виктория Николаевна подробно анализирует Болшевскй период в жизни и творчестве Дурылина, один из самых плодотворных, несмотря на государственную цензуру и самоцензуру Дурылина. В это время Дурылиным было опубликовано более двухсот работ по истории литературы, искусства и театра, а еще работы, «которые писались в служебном порядке для института Истории искусств АН СССР, для института истории АН СССР и остались в машинописном варианте К сожалению, осталось не оконченным исследование «Пушкин и Грибоедов. «Борис Годунов» и «Горе от ума». К истории творческой взаимности». Сколько бесценного мог бы Дурылин поведать нам!» (С. 277)
Обращает внимание и то место в в книге Тороповой, где она анализирует работу Дурылина над стилем языка и речи : «Еще в 1909 году, записывая свои впечатления от посещения Ясной Поляны, Дурылин особо отметил «совесть языка» Толстого, не допускающую «ничего чуждого живой силе, мудрой глубине и светлой ясности исконной русской народной речи». В 1946 году он читал доклад «Слово о слове», где говорил о недопустимой засоренности речи многих публично выступающих и пишущих людей. Его возмущали искажения, штампы, неправильно произнесенные слова, неоправданное употребление иностранных слов… Дурылин в совершенстве владел искусством слова. Говорил, что народному языку он учился у артистов Малого театра, игравших в пьесах Островского. Любовь к народным образным выражениям и словечками он унаследовал от матери. Он любил «народно-яркую, емко-меткую, самоцветно-живую московскую речь» (выражение Дурылина»). «Когда говорят Рыжова, Турчанинова, Яковлев, Лебедев — одно наслаждение слушать: подлинно московская речь, отточено каждое слово, каждый звук в слове. А теперь слушаешь, точно каша во рту, так и хочется сказать: прожуй, а потом и говори.» (С. 280 — 281)
Особое место в биографии Дурылина занимает его концепция памяти, что также нашло отражение в книге В.Н. Тороповой: «Тщательно собирал свой архив, Дурылин, записывая свои «памятки», и других побуждал писать воспоминания, сохранять и систематизировать материалы о своей жизни, знаменательных событиях, свидетелями которых они были, о встречах с интересными людьми. Ведь люди уходят, а с ними исчезают точные приметы их времени, жизненные свидетельства эпохи, «живая старина». П. П. Перцова он уговаривал написать воспоминания о его дяде Эрасте Петровиче Перцове — известном литераторе XIX века, знакомце Пушкина, о М. В. Нестерове, о Вл. Соловьеве, Лермонтове и обещал заплатить за них. Просит писать «в любой форме», так как «это пишется навсегда, а не для редактора». (С. 283)
Особо хотелось бы отметить, и на что обращает наше внимание и автор биографии о Дурылине и сам герой этой биографии — это любимые им и поставленные эпиграфом к его мемуарам » В родном углу» строки Пушкина:

Два чувства дивно близки нам
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.

На них основано от века
По воле Бога самого
Самостоянье человека.
Залог величия его.

Это строки из письма С.Н. Дурылина к Н. А. Прахову от 4 декабря 1954 года, написанного за десять дней до ухода из земной жизни Сергея Николаевича. И далее он продолжает: » И еще более радуюсь, когда мы извлекаем из собственной памяти сердца это былое и оставляем его в наследство потомкам.» (С.284)
Вот эту память сердца, живую и непосредственную, передает нам книга Виктории Николаевны Тороповой о замечательном русском человеке и писателе Сергее Николаевиче Дурылине.
В книге много редких фотографий, в том числе из частных собраний. Есть два библиографических списка литературы: один — краткий — библиография работ самого Дурылина, изданых при его жизни, и тех, что вышли уже в наше время. Другой — библиография работ о Дурылине, в котором уже сейчас более сорока названий и авторов, для которых жизнь и литературное творчество Дурылина представляют несомненный и постоянный научный интерес.

Е.В. Рябова, сотрудник Мемориального
Дома-музея С.Н. Дурылина

 

 

 

Татьяна Резвых
«НЕЗРИМыЙ ГРАД» Сергея Дурылина

И только смутно слышу весть,
Что город, Господу угодный,
Под сенью вод безмолвных есть
И не умолкнул гул подводный

Сергей Дурылин. Эллису. 1911.

Христос для Сергея Дурылина – русский Христос. «Российская земля, – по милости Божией, — самое тихое место во всем свете», писал он в повести «Сударь-кот» (1924). С XVIII века, однако, это «тихое место» постепенно превращается в шумное, и шум истории только усиливается в XIX в., чтобы стать грохотом в начале XX в. «Шум истории» — это постепенное наступление всесмесительных либеральных ценностей, уничтожение сословий, иерархии, а соответственно и всякого порядка, «устава» и «чина».
Историки, как правило, фиксируют только «шум» — борьбу классов, государств, партий. Им неведомо, что этот шум осуществляется лишь потому, что за ним стоит тишина, бытие подлинного, горнего мира. Время существует только как образ вечности. Точно также и существование России обусловлено ее связью со Святой Русью.
Святая Русь – не историческая или культурная категория. Это – месторазвитие самого бытия, тварь как она замыслена Богом, град Софии. Однако историческое грехопадение России привело ее к отрыву от Святой Руси, а соответственно, и к гибели. Характерен автограф другу на книге «Начальник Тишины»: «Милой Тане – книжку о Св. Руси в дни России без Руси. 15 марта 1917 г.». Наедине с собой Россия превратилась в тусклую, угрюмую, безблагодатную сферу.
Находясь во Владимирской тюрьме, 11-12 ноября 1922 г., в дни памяти К.Н. Леонтьева, Дурылин написал притчу «В те дни», где монах произносит мрачные слова: «Нет более земли Российской. Есть область погибельная. А той – “во блаженном успении вечный покой” и “вечная память”. Больше и не посмотрю туда. И не поскорблю и не потоскую». Святая Русь осталась там, где и была: на небесах. Она не могла исчезнуть, и не исчезла, поскольку вечна и неизменна, лишь только земного временного образа она больше не имеет. Время, которое должно было завершиться при конце света, окончилось гораздо раньше Пришествия Христова. Наступило нечто вроде безвременья, темное, безблагодатное существование, «бывание». Умер язык и появился новояз, погибла земная Церковь, массы снялись с мест и принялись строить социализм. Настоящего и будущего у России как земного бывания, утратившего связь с небесной родиной, нет и быть не может. Есть только прошлое.
В эпоху, когда в СССР замышлялся и претворялся грандиозный утопический проект, Дурылин создал свою утопию. Святая Русь ушла под воду Светлояра: в природу, в пространство текста, письма, в целом – памяти. Писать для Дурылина – это, в сущности, вспоминать, напоминать о Святой Руси, фиксировать те формы, в которых она существовала.
Но иногда в текстах Дурылина звучит надежда, что связь России и Руси вновь будет обретена. «Святая Русь не дана так, как дана Гоголевская и всякая другая Россия: в совершенном своем воплощении и осуществлении она – только свыше заданá России, составляет верховную задачу действования и самого бытия русского народа в истории,– применяя выражение Вл. Соловьева, – «Святая Русь» представляет лишь «божественную мысль о России»,– мысль, подлежащую воплощению в дело и бытие усилиями воли и веры русского народа. Но, будучи – в пределе – только еще задание России[1] – Святая Русь, как «божественная мысль», воплощающаяся и воплощаемая, уже существует и действенна в прошлом и настоящем, постольку, поскольку есть в ней воплощающие эту мысль и поскольку воплощенная ими мысль живет уже в них – в их чаянии, вере, уповании, труде, подвиге. Святая Русь – умопостигаема». Так Дурылин писал в работе «Святая Русь».
В конечном счете, Дурылин так и не дает ответа на вопрос: где же прочное соединение Святой Руси и России – в будущем или прошлом? Россия для него такой же «недомерок», ни на какой аршин не приходящийся, каким он считал самого себя. В рассказе «Недомерок» (1922) писатель говорил: «Великие гадатели мы, русские люди: все загадываем загадки: к чему, да отчего, а ничего у себя на русской земле не разгадали и сами себя не поймем: кто мы? Куда и откуда? И пред землей своей стоим – землеописания ее не знаем, а загадку знаем: зачем ты, русская земля, ‒ к добру или к худу? Недомерок ты. Людьми ли недомерена, царями и вождями своими, ‒ или Бог тебя мерил на твое испытание: шире пустил, или в воле твоей сузил, а в просторе далеко развернул? Ничего не знаем».
Ответа нет, есть только призрачная надежда, что Китеж поднимется из вод Светлого Озера, а с ним и Россия вернется к Святой Руси.

[1] Тут уместно вспомнить слова К. Аксакова к объяснению понятия «Святой Руси»: она свята, не потому, что считает себя святой. Но потому, что ищет и хочет святости.

Т. Н. Резвых, научный сотрудник Мемориального Дома-музея С.Н. Дурылина. (Материал статьи публикуется по изданию «Книгоиздательство «Мусагет». История. Мифы. Результаты. Исследования и материалы.» М.: РГГУ, 2014. С. 413-421.

«Я ЖИВУ ПО-ПРЕЖНЕМУ, Т. Е. СОВЕРШЕННО ОДИНОКО И КНИЖНО –
С КНИГАМИ, А НЕ С ЛЮДЬМИ»
(ИСТОРИЯ МЕМОРИАЛЬНОЙ БИБЛИОТЕКИ С.Н. ДУРЫЛИНА)

Нынешняя мемориальная библиотека, хранящаяся в Мемориальном Доме-музее С.Н. Дурылина, существенно меньше той, что собиралась хозяином дома на протяжении жизни и осталась после его смерти. Современный ее фонд – это в основном русская классическая литература, литературоведение, театроведение и сочинения самого С.Н. Дурылина. В ней великолепно отражена история как советского, так и дореволюционного русского театра, в том числе ряд книг и театральных журналов рубежа XIX-ХХ веков. Здесь хранится значительное количество мемуаров и исследований об актерах МХТ (МХАТ) и Малого театра (в том числе и монографий самого С.Н. Дурылина), театральных журналов рубежа XIX–XX вв. и 1930–1940 гг., дошедших до нас целыми подшивками, множество книг с автографами дарителей, а также дурылинских книг, подаренных им жене, Ирине Алексеевне Комиссаровой-Дурылиной (1899–1976), с его автографами. Наследницы С.Н. Дурылина, И.А. Комисарова-Дурылина и ее младшая сестра А.А. Виноградова (1907–1994) целенаправленно стремились укрыть под спудом деятельность С.Н. Дурылина-священника и его религиозно-философское творчество.
Известный советский филолог-медиевист, ученица Н.К. Гудзия и Л.В. Крестовой, Вера Дмитриевна Кузьмина (1908–1968), друг и корреспондент С.Н. Дурылина, в преамбуле к его библиографии, составленной ею еще в 1955 году, сразу после его смерти, писала, что, хотя у автора в «молодости были заметны идеалистические воззрения», в частности, увлечение «анализом поэтики как самоцелью», «победа Великой Октябрьской революции <…> помогла постепенно изжить идеалистические и формалистические увлечения», и в итоге он стал «крупным советским ученым, историком литературы и искусства, активным театральным деятелем». Впрочем, и сам С.Н. Дурылин, в сугубо частном, но написанном явно в расчете на перлюстрацию (в период сбора бумаг, нужных для переезда из Киржача в Москву) письме, надеялся и даже «радовался», что «все, кто имеет со мною дело, люди официальные, видят во мне то, что я и есть: человека, глубоко преданного советской науке, марксистскому литературоведению, и видящего в своей работе – единственную, доступную ему, форму участия в великом деле строительства социализма, организованного и ведущегося под руководством партии пролетариата – ВКП». В образе искусствоведа С.Н. Дурылин предстает пред нами даже в предназначенной исключительно для внутреннего пользования «Схеме архива», составленной во второй половине 1950-х гг. его вдовой; в ней двенадцать позиций занимают театроведческие и литературоведческие работы, и лишь одну – «воспоминания, романы, стихи, рассказы». Для того, чтобы сохранить память о С.Н. Дурылине, начиная с этого времени его окружению необходимо было сохранять и постоянно репродуцировать образ благополучного ученого-гуманитария (получившего в 1949 г. орден Трудового Красного знамени), и потому редкая из машинописных копий дурылинских работ, хранящихся в его архиве, не имеет на титульном листе маргиналий А.А. Виноградовой: «доктор филологических наук», «профессор», «искусствовед» (они выглядят не только как указания для будущих исследователей архива, но и как уверения: «он был только советский ученый!») и т. д., а проект собрания сочинений (сделанный в 1974–1975 гг., вероятно, все той же В.Д. Кузьминой, и неосуществленный, подобно большинству аналогичных попыток, предпринимавшихся наследницами), состоит сплошь из литературоведческих и театроведческих его книг. Складывается впечатление, что, желая упрочить имидж успешного советского ученого и мечтая создать мемориальный музей, А.А. Виноградова, после смерти И.А. Комиссаровой, в 1980-е гг., продавая и передавая книги в библиотеки, музеи и архивы, оставляла в библиотеке, прежде всего, литературу, непосредственно связанную с театром, искусством и литературой. С другой стороны, музеи и архивы и сами проявляли настойчивость в форсировании вывоза наиболее ценных предметов, направляя сестрам письмо за письмом с напоминаниями о былых договоренностях. Нужно иметь в виду, что и сам С.Н. Дурылин часто приобретал дорогостоящие книги в расчете на будущую продажу, именно поэтому он иногда оставлял краткие справки об их ценности. Еще одной из причин книжных передач было то, что сестры, сами не имевшие прямых наследников, опасались: после их смерти архив и библиотека попадут в частные руки и доступ к ним будет закрыт. Главным для них был, конечно, тот аргумент, что дом обязательно должен отойти к государству и стать музеем, а не оказаться в частном владении, пусть даже и в собственности родственников.
Свою библиотеку С.Н. Дурылин начал собирать еще в молодости. В письмах он иногда упоминает, что должен выплатить деньги за то или иное приобретаемое издание. Сохранился автограф, в котором он приводит список имевшейся у него религиозной литературы, на обороте которого – автокопия его письма к оптинскому старцу отцу Анатолию (Потапову). Многие авторы дарили С.Н. Дурылину свои книги, в их числе В.В. Розанов, которого не могло оставить равнодушным первое же письмо к нему С.Н. Дурылина (январь 1914 года), завершавшееся строками: «Еслибы мне сказали: вот истребят все книги, вышедшие за последние десять лет, оставь себе две – я бы оставил “Уединенное” и “Столп” Флоренского; если бы сказали: оставь одну – я бы оставил “Уединенное”; если бы вовсе велели истребить – я бы украл, спрятал в ухо в комочке, страничку из “Уединенного”. Посылаю Вам две свои книжки. Простите за это нелепо-написанное письмо, но иначе никакого не могу написать». О присылаемых В.В. Розановым книгах С.Н. Дурылин упоминает в комментариях к розановским письмам: «(В сентябре 1915 В.В. прислал мне “Опавшие листья. Короб 2-й”)»; «в бандероли, с адресом, писаным В.В., я получил 5 № “Апокалипсиса” (С<анкт->П<етербург>. 1918 г. 1. Немножко радости. Осень христиан<ства> и т.д.). На нем надпись: “Дорогому Сергею Николаевичу Дурылину на память, с письмом вложенным на стран<ице> 68. В. Розанов”».
После смерти матери, Анастасии Васильевны Дурылиной († 11 ноября 1914 года), С.Н. Дурылин некоторое время жил с братом Георгием Николаевичем Дурылиным (1888–1949) и теткой, Марией Васильевной Кутановой († 1919), а с весны 1916 года не имел собственного жилья. Он писал своему гимназическому другу Всеволоду Владимировичу Разевигу (1887-1924): «квартиру я ликвидировал. Может быть, и вернее всего, я буду жить у Постниковых. Это – на Ваганьков<ском> кладб<ище>; но это не значит, что у них – кладбище: наоборот: там тихо, но радостно, и дружественно. С зимы же 1–18 гг. что будет? Или я вновь оквартируюсь с Георгием и теткой, или… я буду жить с В.В. Разевигом на его квартире, согласно былым проэктам». В 1916–1922 годах он непрерывно кочевал: в Москве жил у прот. Василия Ивановича Постникова (1865–1927), настоятеля храма Воскресения Словущего на Ваганьково и в семье своих учеников Чернышевых, в Сергиевом Посаде в мезонине дома Юрия Александровича (1878–1938) и Софьи Владимировны Олсуфьевых (1884–1943) на Валовой, позднее в семье св. прав. Алексея Мечева и при Боголюбской часовне в Варварской башне Китайгородской стены, где стал настоятелем. В связи с этим еще до первого ареста иконы, мебель, архив и книги хранились у друзей и родных: в Москве у отца его друга Всеволода, В.А. Разевига, у брата Г.Н. Дурылина и у Постниковых, в Сергиевом Посаде у Олсуфьевых. Когда же С.Н. Дурылин был вынужден уехать в ссылку в Челябинск, то, не зная, как сложится судьба, собственные рукописи и собранные чужие архивы он вновь завещал хранить друзьям. Из Челябинска он спрашивал Татьяну Андреевну Буткевич о сохранности архива К.Н. Леонтьева: «Как живет мой старый Константин Николаевич? Заботься о нем, береги его, тепло ли, удобно ли ему? Этот старик мне так родствен и дорог, что особенно прошу заботиться о нем и оберегать его от посетителей, которые могу разстроить его. Пусть он безвыходно сидит дома. У вас холода<,> наверное, меньше наших (у нас за 30º мороза), но все таки большие: он легко простужается, а в 60 л<ет> простуда может быть смертельна». По возвращении из Челябинска С.Н. Дурылин снимал комнату в Милютинском переулке (д. 15, кв. 12), проводя много времени в Муранове; лето 1925 года пробыл в Челябинске на раскопках, а летние месяцы 1926 и 1927 гг. – в Крыму. После второго ареста летом 1927 года в конце того же года ему пришлось отправиться в ссылку в Томск, замененный в конце 1930 года на Киржач. Его письма этого периода свидетельствуют, что, по крайней мере, часть архива и библиотеки хранилась у Елены Васильевны Гениевой (1891–1979) и в комнате Ивана Федоровича Виноградова (1904–1967) на Маросейке 13, кв. 68. В Томске, живя исключительно литературным трудом (проектам трудоустройства в Научную библиотеку ТГУ не суждено было осуществиться), С.Н. Дурылин часто просил своих друзей привезти те или иные рукописи и книги. Так он писал из Томска в феврале 1928 г. Клавдии Ниловне Зиминой, ожидая ее в гости: «Зáгодя до Вашего отъезда Вам надо зайти к Елене Васильевне (которая пишет мне хорошие письма, но 1 раз в 1 ½ месяца) и взять у ней нужнейшие мои вещи: именно рукописи моих статей о Гоголе, И. Горбунове, художниках живого слова, “Историч<еской> живописи передвижников”, мои материалы по детским “считалкам”, археологич<ескую> статью, неизданные отрывки из <”>Семейной хроники” Аксакова и записные книжки со сведениями о Гоголе и Аксаковых. Обо всем этом я ей писал, а Вы зáгодя зайдите к ней и возьмите. Забыл я написать ей, а Вам пишу: 1) чтоб она, в Аксаковских или Гоголевских материалах нашла списанные мною 2 неизданные записки Гоголя к Аксакову; и 2) списала бы с моей копии письмо Гоголя, имеющееся у ней в подлиннике, сличив предварительно мою копию с подлинником, и установив, какой водяной знак на бумаге, на которой написано письмо. Все это (но не подлинник) возьмите с собою, тщательно уложив в надежное место и не отдавая этот чемодан в багаж, а блюдя его около себя. Все это – мой хлеб, т.к. здесь я сделаю из этого книги и статьи: – рукописи эти в одном экземпляре. Затем, привезите некоторые книги, о коих я также писал Ел<ене> Вас<ильевне> (у нее все мои вещи):
1) Вересаев. Пушкин в жизни. 4 тома (взять в бывшей Ирининой комнате, у ее сестры Шуры, в Иринином шкафчике).
2) К. Леонтьев. Сочинения. Томы 1, 2, 3, 4, 8, 9. Это у Ел<ены> Вас<ильевны>».
2 марта, перед поездкой К.Н. Зиминой, Е.В. Гениева сообщала: «Весь вечер перебирала Ваши папки. Нашла Сем<ейную> Хронику, какие-то записки к Аксакову, и не знаю, те ли: не знаю, тот ли блокнот, те ли археологические статьи (здесь наверное посылаю и то, что не надо), но так как я сомневаюсь, что Ваша библиотека так разрастется, что ее надо будет сдавать в багаж, лишние листочки не помешают». Однако просьбы найти что-либо из книг или архива не всегда выполнялись. 7 июня 1928 г. Е.В. Гениева сообщает, отвечая на просьбу о присылке книг и рукописей: «горько мне огорчать Вас на этот раз невыполнением Вашей просьбы, но ничего сделать нельзя. Шура (А.А. Виноградова – Т. Р.) уехала в деревню, а без нее это неосуществимо. Невозможно лезть на чердак (может быть и не чердак, но какой-то заставленный закоулок) в чужой квартире. Конечно, все это надо было сделать раньше». 17 июня она вновь сокрушенно пишет: «Шура опять уехала, не предупредив, и опять Ваша просьба не выполнена. Приложу все усилия, чтобы уговорить Капу (К.Н. Зимину – Т. Р.) ехать. У меня нет “Леонтьев-художник”, очевидно, он тоже там. Е<вгения> А<лександровна> (Нерсесова – Т. Р.) сделала все, что могла. Я хотела приложить ее “вопль” к своему письму, но не смею без ее разрешения». Вот дошедший до нас в письме того же года «отчет» хранительницы, сделанный уже после поездки К.Н. Зиминой к С.Н. Дурылину (предположительно в 1929 году): «Книги почти в порядке. Емкость шкафа оказалась неописуемой. Пришлось класть книги не всегда по смыслу, а иной раз по формату. Я напоминала себе строителя, возводящего из разной величины камней циклопическую стену. Почти кончен каталог. Иначе невозможно было что-либо отыскать. Письменный материал частью описан, перевязан и спрятан <…> Прометей, География, история будут высланы с книгами по стихосложению <…> Но я их пришлю, только дайте справить домашние дела. Фармаковский пока еще не найден. Последняя книжная полка еще не переписана и напоминает глубокую и мрачную пещеру с неведомыми сокровищами».
12 декабря 1932 года С.Н. Дурылин спрашивал К.Н. Зимину: «Хотел я спросить у Вас, передали ли Вы Елене Васильевне те мои книги, которые я посылал с Вами в Москву из Томска, или они остались у Вас? Я теперь привожу в порядок свою библиотеку, – оттого разыскиваю свои книги, разсеянные по нескольким городам». Но некоторые вещи продолжали по-прежнему оставаться у Е.В. Гениевой, которая 19 мая 1951 года извещала хозяина: «Сегодня мы с няней сняли Ваши иконы с полатей, где они лежали столько лет. Они потускнели, и на иконе Св. Иоанна Крестителя появились какие-то пятна, но я только протерла их чистой, теплой водой, думая, что у Вас есть знакомые, которые сумеют лучше меня привести их в порядок. Я умею только вымыть и протереть маслом.
Нашла я и Кравченко и акварель Макса (Волошина. – Т. Р.) и Звезды Богаевского. Сколько вещей Богаевского было у Вас? У меня есть пустыня и над ней небо с облаками в виде крыльев ангела. Так как памяти у меня ни на что не осталось, я не знаю, Ваша это или не Ваша, но кажется мне, что у нас такой не было.
Я не совсем поняла Евг<ению> Ал<ександровну> насчет божницы. Она сказала, что Вы и ее “можете” взять, так что я не знаю “можете” ли Вы, или “хотите”? Мне она, конечно, не мешает, но, если Вы хотите, я буду счастлива, что киот Вашей мамы вернется к Вам.
Тогда надо будет только сговориться, к какому дню мне вынуть из него иконы и книги».
В ноябре 1933 года с дурылинским архивом и библиотекой случилась трагедия, о которой 27 января 1934 года он писал Е.П. Казанович: «Ваш адрес сгорел – вместе с 6 ящиками моих книг и рукописей в пакгаузе железной дороги при переезде в Москву. Я погорел дотла: все книги, все, что было заготовлено для 2 издания “Гете” (фотографии с Веймарских рукописей, груды материалов, неск<олько> новых глав), все, что запасено для других тем, книги с автографами (и Ваш “Писарев”, увы! “Тютчев” был в Москве, а “Урания” сгорела и у меня нет ни 1 экземпляра этого сборника). Весь ноябрь и декабрь я мучился с делами документальными, карточными и проч., при водворении в Москве. Теперь же иду в клинику – вернее, гонят в клинику лечить крайнее сердечное и нервное переутомление. Вот очерк “трудов и дней” моих – скучный и грустный. Живу в очень тяжелых условиях жилищных вместо чудесного моего жилища в захолустье, – и работать должен бы до зарезу, ежели бы не болезнь». В это время С.Н. Дурылин жил уже на Маросейке, 13, кв. 68, в «клетке» площадью 20 кв. м., без «вершка своей площади», в «паутине человеческой молвы (5 человек в одной комнате непрерывно!), вокализов, радио (с 8 ч. у. до 12 ч. н.) швейной машины и пр. и пр.)», и даже поначалу без собственного стола. Кроме С.Н. Дурылина там жили И.А. Комисарова, ее младшая сестра с мужем, Иваном Федоровичем Виноградовым (которому и принадлежала комната) и их отец, Алексей Осипович Комиссаров. И только с ноября 1936 года С.Н. Дурылин поселился в Болшево, где, наконец, можно было разместить неуклонно разраставшиеся, вопреки всем переездам и утратам, архив и библиотеку. С.Н. Дурылин не только бывал у букинистов, но и приобретал многое у тех из близких ему людей, кто нуждался в деньгах, например, у П.П. Перцова, Н.И. и С.И. Тютчевых.
В душе его с середины 1910-х гг. боролись два одинаково сильные противоречивые влечения: к монашеству и к литературе. В 1919 г., он, понимая необходимость раз и навсегда выбрать что-то одно, записал в дневнике: «нельзя двоякого вынести: или – или: иль Лествица, или “около литературы” (письма Л<еонтье>ва, думы о писателе Р<озанове>, “Подразумев<аемый> смысл”, к<ото>ый я читал вчера с головной болью от угара). Сожги одно – или другое, но сожги <…> Меня привлекает еще мысль, как мысль; есть во мне еще не истребленные корни писательства – художества; жалко государства, России, и думаешь о них: “Как бы было, если бы не было тогό-то или было бы тό-то”; дороги – сами в себе – люди некоторые, – все это “от мiра”, и показывает явно, что “мiр” еще во многом мне “дом”, а не “чужбина”». Необходимость продолжения «писательства» для С.Н. Дурылина сознавал и старец Алексей Мечев, и в марте 1922 года, после двух лет священства, С.Н. Дурылин записал: «Служил преждеосв<ященную> литургию с батюшкой. Спросил его: “м<ожет> б<ыть>, бросить писанье, и стать на правило”. Нет: “Пишите”». В апреле 1924 года он вновь возвращался к этой теме: «Но вот жизнь в культуре! Я чувствую, что никогда не уйду от нее, а она для меня – слезы и скорбь. – Это не в том смысле, что слезы и скорбь от того, что я не умею в себе и для себя примирить “две правды – здешнюю (правду культуры, искусства и т.п.) и Божью” [хотя я и не умею], а в том смысле, что судьбы русской истории, русской культуры для меня – слезы и скорбь, я не могу не думать, не болеть, не терзаться». И он «не ушел», в итоге выбрав «свободу мысли и духа», состоящую в том, чтобы «в ряду собственных “да” – вставить свое же “нет”, и в вереницу своих “нет” – твердо вклинить “да”», как «это было у Вас. Вас., было у Леонтьева». Вот почему на полках у С.Н. Дурылина стояла русская литература от А.С. Пушкина до Б.Л. Пастернака, русская философия от А.С. Хомякова до В.В. Розанова и П.А. Флоренского, полный корпус богослужебных книг, советское литературоведение и книги по внецерковным движениям (старообрядчеству, хлыстовству, масонству). В его библиотеке находились книги с автографами (приведенный список, конечно, неполон) Ю.А. Анисимова, Д.Д. Благого, А.А. Блока, С.П. Боброва, Н.Л. Бродского, Ю.Н. Верховского, Г.С. Виноградова, В.А. Гиляровского, А.Г. Горнфельда, Н.К. Гудзия, В.К. Звягинцевой, И.С. Зильберштейна, И.В. Ильинского, Е.П. Казанович, В.А. Кожевникова, Л.В. Крестовой, П.Б. Мансурова, Э.К. Метнера, М.В. Нестерова, В.О. Нилендера, О.Э. Озаровской, Ю.Г. Оксмана, Б.Л. Пастернака, К.В. Пигарева, П.П. Перцова, В.В. Розанова, И.Ф. Романова (Рцы), В.Н. Рыжовой, А.А. Сабурова, Н.И. Собольщикова-Самарина, П.С. Соловьевой (Allegro), И.Д. Сытина, Н.Д. Телешова, Ф.И. Тютчева, В.Н. Фигнер, В.Г. Черткова, Г.И. Чулкова, Б.В. Шергина, Ф.Э. Шперка, Т.Л. Щепкиной-Куперник, Эллиса (Л.Л. Кобылинского), Ю.М. Юрьева.
Сохранились описания архива и библиотеки, сделанные еще самим владельцем. Процитируем одно из тех, что удалось хотя бы частично расшифровать:
«Автографы: тетрадь (Жуков<ский>, Ан<дрей> Тург<енев>, , Давыдов, Хомяков, Брюсов, К. Павлова, Ив. Аксаков, М.В. Леонтьева. <«>Жизнь в Кудинове. Восп<оминания><»>. (автограф). Кравченко. <«>Гравюры<»>.
Небольшой альбом автографов и рисунков.
Фото (Шаляпин 3 портрета, Левитан, Вл. Соловьев и др.) <…>
Книги: 2 Макса [Волошин]> с авт<ографами>, Розанов <”>О понимании<”> с авт<ографом>, Чулков <”>Весною на Север<”>, с авт<ографом>, Юлиан [Анисимов] – с авт<ографом>, Бобров с авт<ографом>, Шперк – с авт<ографом>, <…> Веневитинов – 1 изд<ание> – сб<орник> пис<ателей> нач<ала> 19 ст., Книга с автографом Голубкиной. – Неледин-Мелецкий с испр<авлениями> Самарина <…> Каратыгин с гравюр<ами> раскраш<енными>, – Рукопис<и> Нестер<ова>, “Европеец”, “Моск<овский> Вестник”, <…> “Ипокрена” (со стих<ами> Анд<рея> Тургенева), Метнер <”>Гете<”>, Кохановская – “Повести” и 2 тома писем, [митрополит] Евгений [(Болховитинов)] – <“>Софийский собор<”>, Розанов – <”>Темный лик<”> и др., маленькая черная папка – Д.С. Хомяков, Говоруха-Отрок. – Бухарев. <”>О картине <А. Иванова><”>».
«Статьи с оттисками Леонтьева. – Статьи газетные о Леонтьеве. – Фото Соловьева, Фуделя. – Гравюра Кравченко: Амвросий [Оптинский]. – Агапитово жизнеописание Амвросия. – Большое жизнеописание [епископа] Михея [(Алексеева)]. – Шопенгауэр с автографом Фета. – Иосиф Фудель. <“>Мои воспоминания <о К.Н. Леонтьеве”>. – <“>Апокалипсис и Россия<”>».
«”Великий спор” Вл. Соловьева с автографами Соловьева и Леонтьева».

А вот описание леонтьевского архива:

«Папки Леонтьева
1. [Желтовато-]серая с золотом – письма Леонтьева к матери, Фету, Гагарину, Новиковой, Замараеву, Тургеневу, Краевским.
2. Черная длинная – переписка с Филипповым.
3. Синяя картонная (с цветочками) – статьи – статьи автобиогр<афические> и роман Леонтьева (автографы и копии Марьи Вл<адимировны> [Леонтьевой] и др.).
4. Черная обычная с завязками – воспоминания М.В. Леонтьевой и Фуделя, и статьи мои и С. Раевского (все). Письма М.В. Леонтьевой ко мне.
5. Малая черная папка новая. Письма Леонтьева (оригиналы и копии) к Оптинским монахам, к Фуделю, Н.Я. Соловьеву (только копии), Уманову, Суворину. Письма М.В. Леонтьевой к К.Н. Леонтьеву – Письма Фуделя к Леонтьеву, письма Ф.П. Леонтьевой к М.В. Леонтьевой.
№ 6 Большая папка. Книга с автографами Данилевского, Леонтьева, Фета, Страхова. Оттиски статей о Леонтьеве. Брошюры его друзей. Фудель. Биография Леонтьева.
№ 7. Дублет. “Путь Леонтьева” Раевского. Статья о «Подлипках». Копии писем Филиппова. Копии “Моих посмертных желаний” и аттестата ([Конторская] книга в желтой картонной папке).
Без номера. Книга конторская (копии: Две избранницы, От осени до осени и др.). – Большое письмо к Фуделю. Много других материалов (рукою М.А.).
№ 8. Большая синяя с цветочками папка. Печат<ные> Сочинения Леонтьева с автографами его. – Данилевский. Россия и Европа. С авт<ографами> Леонтьева и Страхова. – Авва Дорофей с автогр<афом> Леонтьева. – “Климент <Зедергольм>” 1 и 2 изд<ания> с авт<ографами> – “Наши новые христиане”. – “О Вл. Соловьеве”. – Зедергольм “Катон”. Статьи о Леонтьеве. – Аггеев».
***
После смерти С.Н. Дурылина его вдова И.А. Комиссарова с помощью М.Н. Лошкаревой (племянницы В.Г. Короленко) принялась разбирать и описывать библиотеку. Сохранились описи 1956–1976 гг., составленные по топографическому принципу, ценности и тематике, они должны были помочь зафиксировать имеющиеся материалы и пригодились владелицам в период вывоза. Кроме того, что описи разновременны и разнородны, очевидно, что до нас дошла лишь какая-то часть документов. Однако по ним можно попытаться реконструировать расположение части библиотеки.
На первом этаже в кабинете, как и в настоящее время, стояли книги по литературе, часть из которых упоминается в списках для передачи в Мураново. Существует подробная машинописная опись этих книг на 96 страницах. Так в одном из «белых шкафчиков» кабинета (а их несколько) стояли французские издания Лафонтена (2 тома, Париж, 1803) и Ларошфуко (Париж, 1777). Среди бывших в кабинете изданий XIX–начала XX в. упомянем собрания сочинений В.Я. Брюсова, Д.В. Веневитинова, П.А. Вяземского, Н.В. Гоголя, В.И. Даля, Ф.М. Достоевского, В.А. Жуковского, Г. Ибсена, Н.С. Кохановской, М.Ю. Лермонтова, А.Н. Майкова, М. Метерлинка, А.Ф. Писемского, В.Я. Полонского, И.С. Тургенева (большая часть – издания А.Ф. Маркса); том А.А. Дельвига (1850, издание А. Смирдина), «Полярную звезду на 1824 год», «Герой нашего времени» (1845), «Стихи о прекрасной даме» А.А. Блока (1905, издательства «Гриф», 1905), «По звездам» Вяч. Иванова («Оры», 1909). В комнате М.В. Нестерова в стоявшем там еще одном «белом шкафу» находилось, судя по описям, 223 книги. Это были журналы и альманахи («Московский вестник», «Театрал», «Ежегодник императорских театров», «Русское Обозрение»), каталоги выставок, оперные либретто, альбомы по искусству, книги по истории театра, сочинения К.Н. Леонтьева, В.В. Розанова, М.И. Цветаевой, А.А. Блока, Э.К. Метнера, самого хозяина библиотеки и т.д. Часть книг из этого шкафа также ушла в Мураново. В «закрытом шкафу у трубы на кухне» стояли подшивки «Весов» за 1904-1909, журнала «Свидетель» за 1909, «Русского вестника» (1856, 1868), «Москвитянина» (1841), сборники «Знания» (1906-1910), изданные А.Ф. Марксом в качестве приложений к «Ниве» собрания Г. Ибсена, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Мольера, А.К. Шеллер-Михайлова. В комнате И.А. Комиссаровой в закрытом шкафу под потолком находился небольшой архив и книги В.А. Кожевникова, переданные в свое время С.Н. Дурылину. В числе этих книг в описи зафиксированы «Вопросы философии и психологии» за 1896-1904 гг., одиннадцать томов «Православного собеседника» за 1862 год, целый ряд книг по православной аскетике и архив В.А. Кожевникова (несколько семейных фотографий и труды фондообразователя, в том числе его стихи). Судя по описи, они должны были быть отправлены в ЦГАЛИ. На втором этаже в «шкафу В.В. Головни», находились «Известия Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук» (1905-1927), журналы «Русь» (1883-1884), «София» (1914), «Печать и революция» (1921, 1922, 1929), «Ежегодники императорских театров» (1891-1913), «Русский архив» (1889). Рядом со «шкафом В.В. Головни» стоял и сейчас стоит большой закрытый шкаф «со стеклами», первую опись его делал еще сам хозяин библиотеки, указав те книги, которые стояли там, но, видимо, были переставлены и не были обнаружены владельцем в момент описания. Он указывает два десятка книг, среди которых называет четырехтомник Вл. Даля, трехтомного академического Пушкина, тома иеромонаха Климента (Зедергольма), А. Шопенгауэра, В.О. Ключевского, А. Белого, Вяч. Иванова, Н.С. Лескова и др. В этом шкафу находилось среди прочего 17 томов К.Н. Леонтьева (разных изданий), 11 томов И.С. Аксакова, 8 томов Гёте, изданного в 1930-е гг., собрания сочинений Вл.С. Соловьева (издательства «Общественная польза») и А.С. Хомякова. На втором этаже были надежно спрятаны от посторонних глаз книги по истории и философии и драгоценнейшая часть архива: материалы, связанные с В.В. Розановым и К.Н. Леонтьевым.
С.Н. Дурылин и сам беспокоился о будущей судьбе своего архива и библиотеки. Имеется документальное свидетельство того, что полученный им от М.В. Леонтьевой леонтьевский архив С.Н. Дурылин еще в 1929 году планировал передать Пушкинскому Дому после столетия со дня рождения Леонтьева (1931), однако, в связи с «академическим делом» и сменой руководства Пушкинского Дома, от этой идеи он отказался. Позже у С.Н. Дурылина возникла мысль создать библиотеку в Болшево, что и было воплощено в жизнь И.А. Комисаровой, передавшей для ее комплектации около 3 тысяч книг. Библиотека теперь носит имя С.Н. Дурылина. И.А. Комиссарова, а после ее смерти в 1976 г., А.А. Виноградова, продолжила передавать и продавать ценные книги. Сохранились списки переданных книг, в некоторых случаях даже суммы. Хотя записи эти в целом неграмотны и бессистемны, по ним можно примерно представить картину передач. Вывозилась ценная редкая литература: книги середины XIX века, книги с автографами, книги религиозно-философского и духовного содержания.
Примерный (наверняка, неполный) список учреждений, в которые передавались книги, и время передач, выглядит следующим образом: 1. Московская областная государственная научная библиотека им. Н.К. Крупской (1959 год). 2. Мытищинская центральная районная библиотека (8 февраля 1959 года). 3. Московская Духовная академия (1960-е-1970-е гг.). 4. Библиотека «на Севере» (20 июня 1970 года). 5. Музей «Мураново» (1977 год). 6. Государственная библиотека имени В.И. Ленина. 7. Болшевская церковь (7 марта 1979 года). 8. Государственный литературный музей. 9. Музей В.И. Ленина (неясно, о каком музее идет речь). 10. ЦГАЛИ (1981). 11. Библиотека-читальня № 13 им. И.С. Тургенева. Дополнением к этому списку является сохранившийся в Мемориальном Доме-музее список мест, куда передавались предметы (по большей части картины, альбомы и мемориальные вещи (вроде «халата Ермоловой»): «Ленинградский театральный музей», «Симферопольский художественный музей», «Домик М.Ю. Лермонтова в Пятигорске», «Театральный музей Украины», «Всероссийский Союз Писателей», «Музей Трудовой Славы», «Челябинский музей», «Издательство “Искусство”», «Театр Кропивницкого».
Первая передача ценных предметов из архива и библиотеки состоялась еще в 1956 году, о чем свидетельствует копия акта о передаче, сделанная К.В. Пигаревым:
Акт
1956 г. сентября составлен настоящий акт между Музеем-усадьбой Мураново имени Ф.И. Тютчева в лице директора Пигарева К.В., с одной стороны, и гр<аждан>кой Комисаровой И.А., с другой стороны, в том, что первый принял, а вторая сдала приобретенные у нее Закупочной комиссией означенного музея материалы литературного значения:
«1. Экземпляр сборника стихотворений Е.А. Боратынского “Сумерки” (1842 г.) с дарственной надписью поэта композитору М.И. Глинке;
2. Автографы двух стихотворений Ф.И. Тютчева “Поэзия” и “Святая ночь на небосклон взошла…” (на одном листе);
3. Автограф письма Ф.И. Тютчева к М.П. Погодину.

Сдала: И.А. Комисарова.
Принял: К.В. Пигарев.

Печать: Музей-Усадьба Мураново имени Ф.И. Тютчева.
Еще один документ касается ныне уже не существующей картины:
АКТ
1971 года сентября 23 составлен настоящий акт директором Музея-усадьбы Мураново имени Ф.И. Тютчева Пигарева К.В., с одной стороны, и Виноградовой А.А., с другой, в том, что вторая сдала, а первые приняли приобретенный у нее этюд маслом работы М.В. Нестерова, изображающий вид из окна мурановского дома на пруд и холмы с остатками березовой рощи Баратынского, 1935 г. На обороте – дарственная надпись художника С.Н. Дурылину.
Сдала Виноградова А.А. Приняли К. Пигарев, А. Тархов.
Поскольку С.Н. Дурылин, как уже было сказано, приобретал в свое время книги и предметы у Н.И. Тютчева и С.И. Тютчевой, после его смерти правнук Ф.И. Тютчева, К.В. Пигарев, тогдашний директор «Мураново», решил вернуть эти книги в свой музей (хотя, возможно, что предложение о продаже сделала А.А. Виноградова). В марте 1977 года она продала Музею «Мураново» несколько сотен книг и архивные материалы. Сохранилась тетрадь с описью книг и полученными суммами. К сожалению, записи беспорядочны, трудно установить, каково общее количество проданной литературы. В редких случаях в скобках рядом с названием книги указан год ее издания, в еще более редких – фамилия издателя. В большинстве случаев до нас дошла только фамилия автора, названия же почти всегда отсутствуют. Сотрудники музея отбирали книги по своему выбору и вкусу, в котором им трудно отказать. Музей обогатился целым рядом ценных книг, среди которых мы выборочно назовем только несколько изданий конца XIX–нач. ХХ в.: собрание стихотворений А.А. Блока (1912 г.), «Старое и новое» Д.В. Философова (Издательство И.А. Сытина, 1912), полное собрание сочинений Вл.И. Даля (М.В. Вольф, 1897-1898), полное собрание сочинений Н.С. Лескова (А.Ф. Маркс, 1903), «Великие кануны» Л. Шестова и многое другое. Упоминаются в описях и издания первой половины XIX в.: А.С. Пушкин (1838), С.П. Шевырев (1837), Е.А. Баратынский (1835), «Герой нашего времени» М.Ю. Лермонтова (1845). Как свидетельствует тетрадь, большая часть книг прошла предварительную оценку, меньшая – продавалась без оценки. Напротив многих из проданных книг стоит полученная за нее сумма. Так, например, прижизненное издание гоголевских «Выбранных мест из переписки с друзьями» (1847), было приобретено музеем за 100 рублей, томик А.А. Блока – за 400 рублей, а томик Вячеслава Иванова – за 30 рублей. В конце записей фигурирует цифра – 300 книг, вероятно, это и есть общее число. В мае 1977 года Музей-усадьба «Мураново» выдал И.А. Комисаровой справку об акте передачи. Список книг, перечисленных в этой справке, явно неполон (всего 25 книг), без выходных данных и точных названий. Процитируем этот лаконичный документ: «Пушкин, 1-10 т.», «21 книга из малой серии “Библиотеки поэта”», «Лермонтов, 1-5 т.». За 58 книг из числа проданных в Мураново было уплачено 231 рубль 55 копеек. Еще один любопытный документ, имеющий отношение к продажам предметов в Мураново:
Сундучок темный [кованный]
1) Нестеровские рисунки эскизы и этюды:
Отрок Варфоломей, Дмитрий Царевич, [продан]
Видение (новый экз.), Воря, Мураново.
2) Добужинский. «Бесы». [Продан Пигареву, а он обменял на Баратынского в музее Достоевского]».
В ЦГАЛИ передача архива и книг началась в 1977 г., но шла медленно, архив, в лице его директора Н.Б. Волковой, торопил, посылая письмо за письмом с просьбами ускорить дело: согласие дала еще И.А. Комиссарова, но передача произошла уже при А.А. Виноградовой. Так в письме Н.Б. Волковой к А.А. Виноградовой от 22 января 1985 г. выражается надежда, что «наступивший 1985 год станет годом завершения нашего большого общего дела по комплектованию в ЦГАЛИ личного фонда С.Н. Дурылина. Сергей Николаевич больше, чем кто-либо, заслуживает того, чтобы его архив, прошедший научное описание, мог стать доступным для изучения, использования, экспонирования и т.д. А это, как Вы понимаете, можно сделать только по завершении его комплектования» В списке из 73 книг, переданных в ЦГАЛИ, по имеющейся в музее описи числится 10 ранних книг фондообразователя и десятки книг с автографами.
По желанию С.Н. Дурылина книги духовного содержания и предметы культа следовало передать в Духовную Академию. Открывая историю этой библиотечной передачи, приведем две записи А.А. Виноградовой:
1979. Загорск

Духовная Академия

Книги разные: 110 к<ниг>.
<Книги> без оплаты 22 к<ниги>.
Литографии 4. Трехстворчатый складень.
Брошюру Н.Н. Ардашева <”>Граф А. Уваров<”>. 1911 г.
Документы.
Загорск, Болшево.

Продано и дано в дар Болшево 22 к<ниги> о. Алекc<андру>
31/VIII 25 кн<иг>.
26/VIII 85 кн<иг>, 10/VI в дар 22 кн<иг>} 107 книг.
В дар I/VII-1980 от<цу> Филиппу
Игуменю <так!> в дар Евангелия 4-х апостолов русский, славянский язык.
В дар 27/VI-1980 В.В. Фр<анцузский> язык. О<тцу> Ф<илиппу> Еван<гелие>. Русск<ий> язык».
Как следует из документов, в 1979 году книги передавались трижды: 10 июня, 26 и 31 августа, в 1980 году – дважды: 10 и 27 июня. Г.Н. Кузина сообщила, что они с А.А. Виноградовой отвозили книги в Сергиев Посад еще и в октябре 1979 года.
Сохранившиеся в архиве описи отражают передачу около 200 книг. Это Евангелия на греческом и славянском языках, богослужебные книги (часослов, требники, Минеи, Октоих, служебники), книги по литургике, молитвословы, службы русским святым, проповеди, библейские словари, Добротолюбие, патерики, труды св. Отцов (изданные Московской Духовной Академией), жития, толкования на Св. Писание, сочинения русских религиозных писателей. Были там и книги по истории католичества, униатства, старообрядчества, масонства. Значительная часть этих изданий – книги первой половины XIX века, но в библиотеке был и ряд редчайших книг XVIII века. Сохранился особый список богослужебных книг, по которым служил священник С.Н. Дурылин (см. Приложение). Иногда в описях виден порядок передачи, так, одна из описей имеет приписку, которую мы приводим целиком также с сохранением авторской орфографии и пунктуации: «Указанные № С<ергея>Н<иколаевича>. По списку составленному И<риной> Алекс<еевной> (не продаются пока, книги С<ергея> Н<иколаевича> службу по чем исполнял. 22 VIII 1979. А<лександра>А<лексеевна> отправила в Загорск. 22/VIII. 1979. А<лександра> В<иноградова>». Интересуясь старообрядчеством, С.Н. Дурылин приобрел, например, «Письма о расколе» П.И. Мельникова (1862), книгу, от которой чудом сохранился конверт, в котором она когда-то хранилась. На обороте конверта читаем автограф С.Н. Дурылина: «Эта книжечка весьма редкая. Ее нет даже в подробном списке сочинений Мельникова в Сборнике его памяти, изданном Нижегородской Архивной Комиссией». Вероятно, в Лавре оказался и целый ряд религиозно-философских сочинений мыслителей Серебряного века, составленный, И.А. Комисаровой в 1957 году «со слов С<ергея> Н<иколаевича> какие книги редкие» (список № 16). Большая часть них имела автографы дарителей (см. Приложение). Так, в августе 1979 года было продано 16 книг В.В. Розанова (из них четыре – с автографами В.В. Розанова П.П. Перцову), на книги которого, оставшиеся от сдачи, 14 марта 1982 г. была составлена особая опись и список, в который вошли книги Н.Ф. Федорова, Н.П. Петерсона, И.Ф. Романова (Рцы).
Есть в архиве упоминание о списке «книг С.Н. Дурылина и др. писателей, посланных в библиотеку на Север – 1971 г. 20 июня», составленном И.А. Комисаровой. 20 богослужебных книг 7 марта 1979 г. было передано А.А. Виноградовой по желанию И.А. Комиссаровой в Болшевскую церковь свв. Косьмы и Дамиана, ее настоятелю, о. Александру Славинскому. Четырнадцать дурылинских монографий об актерах оказались в Тургеневской библиотеке. Зачастую книги вывозились без ведома хранительницы. Вот запись: «Очень грустно! Проверить трудно! Копались бахрушинцы, Подлипки: Работники б<ибли>отеки Крупской и т.д.».
В период с 1993 г., когда был открыт музей, до осени 2007 г., когда книги, выделенные в специальную музейную коллекцию «Мемориальная библиотека», стали вноситься в Книгу поступлений МУК «Мемориальный Дом-музей С.Н. Дурылина», библиотеку описывали сотрудницы Р.А. Яковчик (до 1998 г.) и Л.И. Ласточкина (до 2004 года) составившие на нее первичную рукописную картотеку.
Несмотря на передачи, коллекция «Мемориальная библиотека» Дурылинского музея сохраняет свою ценность. В ней все еще много книг с автографами С.Н. Дурылина и дарителей. Часть книг, хранившихся в квартире А.А. Виноградовой, завещанной ею своей крестнице Л.Д. Хабаровой, были переданы последней в музей. Так вернулись ряд работ С.Н. Дурылина, в том числе и с автографами, несколько томиков В.В. Розанова, Л.П. Карсавин, Д.С. Мережковский, каталог издательства Мусагет и др. В 2008 году внучатый племянник Метнеров, Александр Андреевич Сабуров передал в музей значительную коллекцию предметов, принадлежавших его отцу, Андрею Александровичу Сабурову. Это около 500 книг, среди которых прижизненные тома Вл.С. Соловьева, А.А. Блока, Андрея Белого, Э.К. Метнера, собрания сочинений Г. Гейне, Ф.М. Достоевского (А.Ф. Маркс), А.К. Толстого, А.С. Пушкина («Academia»), В.С. Соловьева («Общественная польза»), Д.С. Мережковского (И.Д. Сытин), целый ряд суворинских изданий. Несколько книг было передано Н.Д. Разевиг.

«Моя душа открылась для всего чудесного….»

Те, кто уже успел побывать в Мемориальном Доме-музее С. Н. Дурылина, наверное обратили внимание на обширную библиотеку писателя. Значительную часть ее составляет русская классика: сочинения А.С.Пушкина,  М.Ю. Лермонтова, Н.В. Гоголя, Л.Н.Толстого, Ф.М.Достоевского Н.С. Лескова, А.Н. Островского. Эти авторы были любимыми писателями Сергея Николаевича. Им Дурылин посвятил  часть своего богатого литературного наследия.

Лермонтовская тема в творчестве Дурылина отчасти была представлена в очерке «Очарованный странник Болшевского Абрамцева». Более подробно читатели смогут познакомиться с текстами самого Дурылина  после выхода из печати книги «С.Н. Дурылин и его время. Книга вторая. Тексты» . Серия «Исследования по истории русской мысли». Составитель и редактор А. И. Резниченко.  В нее вошла раняя работа Дурылина  «Судьба Лермонтова».

Это двухтомное издание было  подготовлено сотрудниками МДМД:  А. И. Резниченко — составитель и редактор, автор предисловия и комментариев, при участии Т.Н. Резвых и Г. В. Нефедьева. Часть текстов Дурылина публикуется впервые по материалам Мемориального Архива МДМД.

Много писал Дурылин и о творчестве Н.С. Лескова, язык и стиль которого был ему близок и дорог. В упомянутой выше книге републикуется ранняя работа Сергея Николаевича  «О религиозном творчестве Н. С. Лескова». [ Николай Семенович Лесков. Опыт характеристики личности и творчества] напечатанная впервые в журнале «Христианская Мысль» (1916-1917) .

Здесь же представлена работа  «Об одном символе у Достоевского» .

Вошли во вторй том и поэтический цикл Дурылина «Венец лета» в первой и последней редакции автора, его ранний малоизвестный рассказ: «Жалостник»и другие произведения.

Двухтомник «С.Н. Дурылин и его время»  — это итог кропотливой исследовательской работы научных сотрудников МДМД. Его публикации предшествовала научная конференция под тем же названием, проходившая в Москве в 2004 году в Фонде «Русское Зарубежье». Ее организатором  от МДМД выступила А.И.Резниченко, главный хранитель музея. Она является также автором энциклопедической стать об С.Н.Дурылине, вошедшей в в ее книгу «О смыслах имен».

В 2011 совместными усилиями МДМД, РГГУ, Библиотекой Истории русской философии и культуры «Дом А.Ф. Лосева » была проведена конференция » Книгоиздательство «Путь» и русская философия Серебряного века» ( организатор конференции  А.И.Резничинко). В 1913 году С. Н. Дурылин опубликовал в книгоиздательства «Путь»  свою религиозно — философскую работу «Церковь невидимого града. Сказание о граде Китеже».

Теме невидимого Града, колокола которого продолжают звучать для тех , кто ищет его на Земле и на Небе, посвящен и роман-хроника  «Колокола», подготовленный к публикации научным сотрудником музея Т.Н. Резвых  при участии А.И.Резниченко ( сетевая версия размещена в интернете  http://www.rp-net.ru/book/portfel/Durylin/ ).

Сергей Николаевич работал над этим романом в 1928 -1929 годах в Томске, где он отбывал вторую ссылку. Последнюю правку текста делал незадолго до конца своего земного пути в 1951 году. На столе писателя в музее вы можете увидеть рукопись романа с авторской правкой.

1 июня 2013 года  МДМД  проводил Круглый стол: «НевидИмое: русский контекст», посвященный 100-летию со дня написания «Церкви

Невидимого Града». Путь к невидимому Граду для Дурылина был непростым, порою сопряженным с мучительными раздумьями. Наиболее полно раскрывает Дурылин поиски этого пути в своей переписке с Эллисом (Львом Кобылинским, поэтом , переводчиком, литературным критиком). Письма были опубликованы по архивным материалам РГАЛИ научным сотрудником МДМД Г.В. Нефедьевым в книге «С.Н.Дурылин и его время: «Моя душа раскрылась для всего чудесного… Переписка С.Н. Дурылина и Эллиса (1909-1910 гг.)

Я привожу из письма С.Н. Дурылина к Эллису   цитату, прочтя которую до конца, станет понятным путь  «очарованного странника» к невидимому Граду:

«Осенью этого года я попал в тюрьму (62). Я уже не верил ни в какие революции и измы в свете и чувствовал себя там чужим, да и был, действительно, чужой; к делу (очень серьезному), к которому был привлечен, я не имел никакого отношения, и был выпущен. Но все же я благодарен тюрьме: я там прочел впервые книгу Сабатье о Франциске Ассизском (63), произведшую на меня: огромное впечатление: я внес поправку в свое мировоззрение — я сказал себе, что можно жить не только в себе, для себя, около себя, — но и во всем, в листике, Христе и султане Саладине (64); впрочем я считал себя навсегда неспособным к последнему. Вышел из тюрьмы. Все шло по-старому: стихи, книги, тоска, один, смерть.

В это время у меня была одна глубокая постоянная привязанность — Пушкин. Я сидел над ним в самые мучительные мои минуты; это была моя единственная радующая меня книга. Я повторял без конца стих:

На свете счастья нет, а есть покой и воля (65).

Я понимал не эстетически только, это была для меня вся мудрость моя. «Покой» — это — «день пережит, и слава Богу!» — до того дня, который уже не придется переживать; это — стихи, красивые формы, сладкие звуки и примиренная безнадежность до гниения. «В о л я» — это безумие воли: чумный пир, самоубийство, окончательное безбожие и дерзость, дерзость…

Еще я повторял:

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать.

И, ведаю, мне будут наслажденья:

……………………………………..

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь… (66)

Тут было нечто, что отвечало на мой вопрос: зачем же нужно жить; тут было очерченное чертою смерти и тления, но доступное и простое человеческое счастье — мыслить, страдая, — и особенно близкое мне: «над вымыслом слезами обольюсь» — над милым мне вымыслом того же Пушкина, Шекспира, Уайльда. В начале 908 г. в тюрьме я прочел «Пасхальные письма» Вл. Соловьева (67). Первое письмо — о Воскресении Христове — меня поразило. Это было забытое, столько лет не слышанное, невозможное «Христос Воскресе!» моей сжавшейся от одиночества и тоски душе. И странно, что не отвечая еще сознанием, я уже ответил своим внутренним чувством сразу же: «Воистину Воскресе!» Помню, как выпущенный из тюрьмы, я пришел однажды к одному хорошему человеку, добросовестному атеисту, и сказал, давая ему кусочек статьи Мережковского о Воскресении (68), что если бы Христос воскрес, то все бы посветлело для нас с ним. Я жадно читал Мережковского, перечитывал с новым чувством главу о старце Зосиме, читал Вл. Соловьева; мое детство нахлынуло на меня; моя душа раскрылась для всего чудесного. Поверив в Воскресшего, я поверил в не конечность моего существования; убрали проклятую рогатку, стоявшую в конце моей жизни; умер и распался мирок мой тесный и скверный — моего отъединения; в мое уединение пришел Христос — и я уже не мог быть один. Я переменился и в стихах. В начале 909 г. я написал стихотворение, слабое по форме, но всего меня тогдашнего выражающее:

Я тишину люблю весенней ночи:

Земное все в ней Богу отдалось,

Незримое в ней зрят, тоскуя, очи,

Далекое, что в близком отлилось.

И не объять весенней, светлой силы,

Не исчерпать творящей мир весны!

Не тленом в эту ночь полны могилы,

Но новых сил всетворчеством полны.

Я тишину люблю весенней ночи:

Бессмертья в ней сокрыта Богом весть:

Незримое в ней зрят, тоскуя, очи,

В ней Богу мир ответствует: Ты есть (69).»

Нынешние времена отмечены той же печатью, что время  «серебряного века». Параллели напрашиваются сами собой:

«Большинство же современных поэтов мне кажутся не чудотворцами, а фокусниками и чревовещателями. — Это пишет Дурылин в письме к Эллису в 1909 году. — У них в стихах не Ангел Божий возмущает воду, а они сами тайком сыплют в воду большой запас соды, и вода шипит.

Вся мудрость большинства совр<еменных> поэтов — умение писать с больших букв разные слова и придавать им значение великих символов. Огромное большинство тех, кто присвоил себе имена совр<еменных> русских «поэтов» и «писателей» чужды радостной преемственности с прекрасным прошлым. Вы называете Данте, Георге и других — воспитателями. Но у большинства совр<еменных> поэтов и, к сожалению, почти у всех молодых, нет никаких воспитателей; а если и есть воспитатели, то такие, которые сами нуждаются в воспитателях — воспитатели вроде С. Городецкого, И. Рукавишникова (33), Л. Андреева и прочих. Говорят о стихийном творчестве, противопоставляя его «академизму» Брюсова и Белого, но стихийность в наши дни проявляется в одной области — в бесконечном торжестве глупости, поистине стихийной».

Тем не менее, жизнь не стоит на месте и разум выводит людей на истинный путь сквозь тернии заблуждений, нестроений и смут.

Вот уже семь лет в Москве в Библиотеке искусств им. А.П. Боголюбова ( Сущевская ул., 14) ежегодно в сентябре проводятся Дурылинские чтения «Непрочтенная русская литература». Ведет их сотрудник библиотеки А.Ю. Казанцев. Это моно- спектакли, литературно- музыкальные композиции по произведениям и дневниковым записям С.Н. Дурылина. Вход на эти вечера — свободный.

В заключение  мне хочется привести примеры научного творчества, непосредственно связанного с литературными исследованиями самого Сергея Николаевича. Это доклады научного сотрудника МДМД Т.Н.Резвых, с которыми  она выступала на научных конференциях в Санк-Петербурге и Москве:

Резвых Т.Н. «Я чувствовал себя как бы его внуком…»: Сергей Дурылин – исследователь творчества К. Н. Леонтьева. – Международная научная конференция «Восток, Россия и Европа: интеллектуальные маршруты Константина Леонтьева» ((ИРЛИ) Пушкинский Дом. Санкт-Петербург, 14 ноября 2011)

Резвых Т.Н. Историософия Сергея Дурылина в философско-историческом контексте рубежа веков (К.Леонтьев, Вл. Соловьев, Л.Тихомиров, С.Булгаков, П.Флоренский) // Круглый стол: Русская религиозная мысль в историко-политическом контексте (К 160-летию Л.А.Тихомирова и 130-летию П.А.Флоренского ((ИРЛИ) Пушкинский дом, Санкт-Петербург, 2 февраля 2012).

Семинар «Русская философия». APOLOGIA PRO VITA MEA. В.С.Печерин и его исследователь  А.А. Сабуров (Дом Русского Зарубежья, 19 апреля 2012)

Резвых Т.Н. С.Н. Дурылин о старших славянофилах (по неопубликованной переписке с В.В. Розановым) // Научная конференция «Критики – мыслители – публицисты» (К.С. Аксаков, Ап.А. Григорьев, Н.П. Гиляров-Платонов)» (ИРЛИ (Пушкинский дом, Санкт-Петербург, 25 октября, 2012)

Резвых Т.Н. «…это не общие места на довольно устарелую тему о Нестерове…». М.В.Нестеров и С.Н.Дурылин. Лекция / Государственная Третьяковская галерея. 6 июня 2013 года.

Мемориальный Дом- музей, его сотрудники во главе с директором Г.В. Лебедевым,  всегда готовы принимать посетителей, ищущих подлинной правды об истории русской литературы, философии и искусства. В ближайшее время заработает  официальный сайт музея, где вы сможете узнать последние новости из жизни музея, а также полезную информацию о режиме работы и месте расположения музея и возможностях исследовательской работы в мемориальном архиве музея.

                                                           Сотрудник МДМД   Рябова Е.В.

                                           

                                            «Чертог памяти моей»

Вышли в свет две книги из богатого литературного наследия С.Н.Дурылина. Представляем  читателям аннотацию и содержание первого тома:

 

На фронтисписе:

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ ДУРЫЛИН

Фотография. 1910 год.

Дурылин С. Н. Рассказы, повести, хроники Сергея Раевского / Сост., вступ. статья и коммент. А. И. Резниченко, Т. Н. Резвых. СПб.: Владимир Даль, 2014. — 863 с.

ISBN 978-5-93615-147-7

В прозаический том сочинений Сергея Николаевича Дурылина — одной из незаслуженно забытых и трагических фигур русской культуры ХХ столетия — вошла «потаенная» дурылинская проза. Это цикл «Рассказы Сергея Раевского» (1914–1921), рассказы «Сладость ангелов» (1922), «Сирень» (1925), повести «Хивинка (рассказ казачки)» (1923), «Сударь-кот» (1924). Эти тексты, за исключением рассказа «Жалостник» из «Рассказов Сергея Раевского», не были и не могли быть опубликованы при жизни автора. Однако все они были хорошо известны узкому кругу «уцелевших», таких как философ П. П. Перцов, художник М. В. Нестеров, композитор П. И. Васильев и другие, и вызвали неизменное и устойчивое восхищение.

Для широкого круга читателей.

 

СОДЕРЖАНИЕ

Анна Резниченко, Татьяна Резвых. Метафизическая проза С. Н. Дурыли-

на. Истоки и параллели . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ..3

РАССКАЗЫ

Рассказы Сергея Раевского . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ….49

Крестная. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . …..49

Жалостник. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ……64

Мышья беготня (последние листки дневника) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .93

Троицын день (памяти Н. С. Лескова) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 101

Бабушкин день . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .115

Дединька. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 121

Три беса. Старинный триптих (из семейных преданий)… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .132

Дедов бес . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .133

Бабушкин бес. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .148

Гришкин бес. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .166

Приложение. Гришкин бес (первый вариант) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  179

Тлен . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 185

Розы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ..212

Сладость ангелов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .218

Сирень . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . …237

ПОВЕСТИ

Сударь-кот. Семейная повесть . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ……243

Роб-Рой . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .366

Хивинка. Рассказ казачки . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . …….393

ХРОНИКИ

Колокола (хроника) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . …….433

Чертог памяти моей. Записки Ельчанинова . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ………..686

ПРИЛОЖЕНИЯ

Две статуи . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 751

Бриг «Святой Эльм» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . …759

Богородицыны слезки . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . … 762

Четвёртый волхв . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . …764

Березки . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .767

Крысы (крысиная история о некоей крысе) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ……. 770

Список сокращений . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . …777

Комментарии . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ……775

Аннотация и содержание второго тома:

На фронтисписе:

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ ДУРЫЛИН

Фотография 1932 г.

(из собрания Мемориального Дома-музея С. Н. Дурылина в Болшеве)

Дурылин С. Н. Статьи и исследования 1900 – 1920 годов / Сост., вступ. статья и коммент. А. И. Резниченко, Т. Н. Резвых. СПб.: Владимир Даль, 2014. — 895 с.

 

В книгу сочинений Сергея Николаевича Дурылина вошли его статьи и исследования разных лет. Среди них — работы «Вагнер и Россия. О России и будущих путях искусства» (1913), «Николай Семенович Лесков. Личность. Творчество. Религия» (1917), «Иконопочитание в древней Руси» (1919), «Заметки о Нестерове (Впечатления, размышления, домыслы)» (1923—1924); статьи «северного» цикла, религиозно-философская публицистика рубежа 1910-х—1920-х гг., тексты периода работы в ГАХНе (1925—1928; «Бодлер в русском символизме», «Александр Добролюбов», «Об одном символе у Достоевского»), и многое другое.

Большинство работ, вошедших в данный том, либо не публиковались ни разу, либо давно уже стали библиографической редкостью.

Для широкого круга читателей.

 

СОДЕРЖАНИЕ

 

От составителей . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .3

О России и будущих путях искусства . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 10

Искусство и ребенок. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .10

Рэйсбрук Удивительный. Одеяние духовного брака . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .19

З. Н. Гиппиус. Лунные муравьи. Рассказы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 22

О лирическом волненьи. Заметка по поводу одной книги . . . . . . . . . . . . . . . . . 24

О жизни Лао-Си. Понятие Таô у Лао-Си . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .28

«Цветочки» святого Франциска Ассизского . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .38

Древнерусская иконопись и Олонецкий край . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .53

Приложение. Описание коллекций музея общества изучения

Олонецкой губернии. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .65

Рихард Вагнер и Россия. Вагнер о будущих путях искусства . . . . . . . . . . . . . .  70

Церковь Невидимого Града. Сказание о Граде Китеже . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .107

Луг и цветник. О поэзии Сергея Соловьева . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .140

Душа Бельгии . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 145

За полуночным солнцем . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .149

За полуночным солнцем (По Лапландии пешком и на лодке) . . . . . . . . . . . . . . .149

Отчет о поездке на Север. Кандалакшский «вавилон» (К изучению се

верных лабиринтов) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 214

Из скитаний по Русскому Северу (На Заячьих островах) . . . . . . . . . . . . . . . . . . .227

Памяти С. К. Кузнецова . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 235

Под северным небом. Очерки Олонецкого края . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 238

На Севере диком . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 256

Шпицберген в русской истории и литературе . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 264

На ловле жемчуга в Лапландии . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . …266

Судьба Лермонтова . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .272

Судьба Лермонтова . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .272

Академический Лермонтов и лермонтовская поэтика . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 302

Николай Семенович Лесков. Личность. Творчество. Религия . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 334

Николай Семенович Лесков. Опыт характеристики

и религиозного творчества . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .334

Николай Семенович Лесков. Личность. Творчество. Религия . . . . . . . . . . . . . . . .363

Часть 1. Личность Лескова . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 363

Часть 2. Творчество . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . …435

Церковь и возрождение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .448

Чему учит Московский Кремль . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .448

В одиннадцатый час . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 452

Церковь и возрождение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .457

А. А. Иванов (к рисункам) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 462

«Правило веры и образ кротости» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 463

К изображению св. Николая . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 469

Завет преподобного Сергия . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .470

Андрей Рублев и писаная им икона Св. Троица (к изображению) . . . . . . . . . . . . . .475

Храм в жизни и жизнь в храме . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .477

В Оптиной пустыни . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .483

Ученый-христианин (Памяти В. А. Кожевникова) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .493

Иконопочитание в Древней Руси . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 497

Слово на Великую Субботу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .535

Об ангелах . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .539

Книги по вопросам о вере и неверии и об отношении религии и науки.

Что читать. Из текущей жизни . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 544

Заметки о Нестерове (Впечатления, размышления, домыслы) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 549

I. «Димитрий царевич убиенный» 1899 г. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .549

II. Преподобный Сергий Радонежский в творчестве Нестерова . . . . . . . . . . . . . . . . .565

III. Святая Русь . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .650

Абрамцевская выставка Е. Д. Поленовой . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .661

Работы 1920-х годов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 664

Бодлер в русском символизме . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 664

Александр Добролюбов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .685

Репин и Гаршин (Из истории русской живописи и литературы) . . . . . . . . . . . . . . . . . . .736

Киммерийские пейзажи Макс. Алекс. Волошина в стихах. Речь при открытии

акварельной выставки М. А. Волошина в Государственной академии

художественных наук (1927 г.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 757

Тютчев в музыке . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 765

Письмо Е. А. Боратынского к С. Л. Энгельгардт . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .774

Об одном символе у Достоевского. Опыт тематического обзора . . . . . . . . . . . . . . . . . . .776

ПРИЛОЖЕНИЯ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 804

Север. К полуночному солнцу. Пять сонетов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .804

«Бегун» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 808

Комментарии . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .811

Список сокращений . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .893

 

 

 

 Авторы составители:

Резниченко Анна Игоревна              Резвых Татьяна Николаевна
Дурылин С.Н. Рассказы, повести и хроники / Сост., вступ. статья и коммент. А.И. Резниченко, Т.Н. Резвых. – СПб.: Владимир Даль, 2014. – 863 с.
Дурылин С.Н. Статьи и исследования 1900–1920 годов / Сост., вступ. статья и коммент. А.И. Резниченко, Т.Н. Резвых. – СПб.: Владимир Даль, 2014. – 895 с.

http://gefter.ru/archive/author/teslya

Андрей Тесля

Сложность, цветение культуры, о которой тосковал и которую так любил один из главных для С.Н. Дурылина авторов — К.Н. Леонтьев, — это не столько «множественность имен», сколько «множественность памятей», множественность времени (времен), а «памяти» потому, что, существуя сейчас, мы видим лишь немногое (а видя многое, сводим его до немного): нам необходимо действовать, а для этого требуется ограничить знание (и понимание), свести его до «насущного». «Память» в своей множественности, в разнообразии форм оказывается способной быть если не бесконечно, то во много раз большей «памятуемого» сейчас (т.е. ради чего-то, сейчас необходимого), она дает глубину «памятуемому», «припомненному» — в возможности иного припоминания, в знании о том, что есть и другие памяти (начиная с памяти другого и вплоть до архива или случайно забытой — и потому удержанной для памяти — бумажки).

Прошлый век прошелся по России разломами памяти — исчезновением (долговременным или полным) возможности за «памятуемым» восстановить, ухватить иную «память», ту самую сложность прошлого, которая фиксирует разновременность и разноуровневость существования. Ведь память является феноменом социальным — это постоянные усилия по запоминанию (и забыванию), когда разные группы и институции имеют «свои памяти», а воспоминание — процесс переговоров (начиная с переговоров с собой, с работы над тем, какое место отвести данному воспоминанию, как реконструировать его из нескольких фиксируемых направленным вниманием и выхватываемых из расплывчатого фона деталей, или же, напротив, посреди резких черт ясной картины — чужой нам, но памятуемой нами — попытка ухватить, навести резкость на деталь, мешающую отчетливой картине, но именно потому и ценную, что кажется единственной на ней, принадлежащей нам самим). Исчезли или были целенаправленно уничтожены многие группы, обладавшие своей памятью. А в других случаях и группы, и отдельные люди культивировали разрыв, беспамятство (где «разрыв» оказывался отчетливым следом «памяти» — не заменяющим ее, поскольку он свидетельствует о самом наличии «памятуемого» в иных формах, — это «память», от которой отрекаются, которая либо сохраняется негативно, либо вопреки, в обмолвке, либо в чужой памяти — начиная от памяти «соглядатая» вплоть до памяти того, кому не ведомо, что именно об этом ему надлежит забыть).

Так, из разрывов никак не срастается «единый образ» Дурылина, который по инерции стремится собрать едва ли не каждый обращающийся к нему. Иной вопрос, насколько верно это стремление? Не является ли более верной эта разорванность, которая ведь не по «веку» проходит, а в описаниях «века» собирает то, что находит в людях, которым мы стремимся приписать «единство» (поскольку всё настаивает на том, что такое же «единство» мы должны выстраивать в отношении «себя»: это «я» и есть утверждаемое единство, не данное, а создаваемое и перестраиваемое, утверждаемая инстанция, к которой правомочно обращать вопрос, начиная со своего собственного и вплоть до вопроса инстанции надзорной, в глазах которой — будь то Бог или кадровик — «я-сейчас» должен взять ответственность за кого-то, кто утвержден как «я» не только в будущем — т.е. обязанность быть/стать собой — но и в прошлом). Он едва ли не более неуловим до революции, чем в последние два десятилетия, когда, став «видным русским театроведом» и автором официальной биографии Нестерова (к тому времени ставшего советским классиком), остается, быть может (здесь, кстати, также нет определенности), не снявшим сан священником, продолжающим служить у себя в доме. Разница в том, что до революции нет принуждения к единству — или, сформулируем точнее, принуждение не столь сильно: его ожидают одни и спокойно обходятся без него другие, считают наличествующим третьи, это вопрос и задача в первую очередь все-таки самого себя к себе, это то, чем нужно (или не нужно) быть, а не то, что требуется предъявлять.

У Степуна сохранилось воспоминание о докладе Дурылина в 1921 году: «В старенькой рясе, с тяжелым серебряным крестом на груди, он близоруко и немощно читал у Бердяева доклад о Константине Леонтьеве. Оставшись, очевидно, и после принятия сана утонченным эстетом, отец Сергей Дурылин убежденно, но все же явно несправедливо возвеличивал этого в глубине души скептического аристократа и тонкого ценителя аристократических красот жизни, лишь со страха перед смертью принявшего монашество, за счет утописта, либерала и всепримирителя Соловьева». При всей неприязненности отзыва — собственно, Степун (неглубокий, болтливый на письме, говорящий то, с чем «сложно не согласиться» — но трудно понять, зачем это вообще слушать, поскольку каждое слово отзывается как «уже слышанное») — едва ли не прямая противоположность Дурылину (при единстве в основании — они оба эстеты, оба люди Серебряного века, только для первого в этом нет проблемы, он даже не принимает свою принадлежность, поскольку нет дистанции, которая образуется исторически, по мере того как меняется мир вокруг и другие уже не принадлежат его времени, им нужно его объяснить, растолковать, что он и делает по-своему, стирая своеобразие времени, оставляя «отличия послужного списка» да предательски «иное говорящие» цитаты) — так вот, Степун отстраненно фиксирует то, что было нервом дурылинским: «Речь шла уже не о том, как обновленным христианством спасти мир, а лишь о том, как бы древним христианством заслониться от мира». Характерно, что для Степуна это оказывается «свидетельством времени» (и фактом биографии Дурылина — и тех, кто сочувствовал его словам): история заполняет собой все, христианство надлежит обновить и им спасти мир — видимо, полагая в качестве подходящего «инструмента». Для Дурылина же если мир и спасется — волей Божьей, а не нашими усилиями по «обновлению» христианства, — то путь лежит через бегство от исключительности истории. В письме к Т.А. Буткевич (от 8.IV.1924) Дурылин говорит: «Есть три плана жизни: 1) Бог, 2) Природа, 3) История и культура (сюда же входит и искусство, и наука). Только живущие в первом — в Боге — вполне свободны, даже вольны, и ни от чего независимы. Что им — “все”? Не может быть для них ни катастроф, ни гибели, ни слез личных, ни слез истории, ни слез природы, этого увядающего листа и сохнущей реки. Поистине, они блаженны. Живущие в природе — какой-нибудь помор на Ледов<итом> океане или итальянский бездельник мальчишка в Сицилии: для них нет тут истории и ее гибели и падения, им не плакать “о разрушении Рима”: солнце, небо, море, — иногда (и большей частью на Севере, гибель от этого моря), гибель, гнев этого солнца, неба, моря, но гнев этот постигает их так же, как птицу, как цветок. Но вот жизнь в культуре! Я чувствую, что никогда не уйду от нее, а она для меня — слезы и скорбь. — Это не в том смысле, что слезы и скорбь от того, что я не умею в себе и для себя примирить “две правды — здешнюю (правду культуры, искусства и т.п.) и Божью” [хотя я и не умею], а в том смысле, что судьбы русской истории, русской культуры для меня — слезы и скорбь, я не могу не думать, не болеть, не терзаться» (РПХ, с. 32).

Его множащийся образ, трудно собираемое единство от того еще, что прожитого и сделанного им хватило бы на несколько полноценных жизней, больших биографий, каждая «в своем времени»: от эсэрствующего юноши до толстовца, поэта и участника издания, автора предисловия к «Цветочкам св. Франциска Ассизского», специалиста по Русскому Северу, увлеченного исследователя, собирателя и отчасти продолжателя старообрядческой литературы, одного из последних друзей Розанова (оставившего поразительные записи о его последнем, троицком годе, смерти и похоронах), домашнего учителя, священника, археолога… Этот хрупкий, в детстве очень болезненный, изломанный, как весь Серебряный век, человек, глядящий с фотографий странным единством купца и интеллигента, оказался поразительно вынослив — гнущимся, но не ломающимся — и одаренным невероятной силой: он не только сохранил леонтьевский архив, унаследованный им от о. И. Фуделя (и преумножил, скопировав, в частности, драгоценную переписку Леонтьева с племянницей), но и создал свою собственную литературу, не только был «хранителем», но оказался и продолжателем.

Три «прозаических» имени постоянно повторяются у него в 20-е — начале 30-х годов, время творческого взлета (и самый тяжелый по жизненным и житейским обстоятельствам период, от ссылки к ссылке, не имея своего угла и не смея загадывать о будущем, — здесь нет возможности опереться на быт, нет возможности «поверить в историю», а только «сквозь нее») — Леонтьев, Лесков, Розанов. Он перечитывает, прочитывает одного через другого, создавая свои прекрасные повести и хроники 1920-х, в подкладке которых Лесков, с его легендами и, разумеется, «Соборянами», с «жизнью, готовой перейти в житие», но Лесков, оформленный Леонтьевым. В прекрасной в своей завершенности, законченности повести «Сударь-кот» (1924), приведшей уже в начале 1940-х в восхищение Нестерова (которому она была затем посвящена) и Перцева, одних из немногих, по точному выражению составителей, «уцелевших», Дурылин выстраивает пронизывающую всю реальность цепь «соответствий» (correspondances), соединяя временное и вечное, бывание и бытие (РПХ, 27) — от неживой к живой природе, от кота к человеку, от вещи к смыслу. Простая история (рассказанная в своей автобиографической основе «В родном углу») переосмысляется — или, точнее будет сказать, раскрывается — вечным смыслом: отсюда и постоянно воспроизводящаяся черта дурылинских повествований. С одной стороны, привязка их к определенному времени и месту, а с другой — вневременность, когда стилизация, столь любимая им, изымает повествование из его времени, но не дает замкнуться «иллюзии реальности» другого времени, оказываясь еще одной тропой за его пределы. В незавершенной книге о Лескове Дурылин писал о своем герое — но, кажется, больше о себе самом: он «всегда представлял себе православие — как религию Богоустроительства мира и человека: мир и человек покоятся в памяти Божией и человек волен только разгадывать божественную мысль о себе и о мире: устрояет же, осуществляет миропорядок один только Бог — через человека и при посредстве человека» (СиИ, 419).

Дурылин был одним из немногих, кто помнил забытое (и то, что надлежало забыть) и знал, что память — это усилие, тем более когда она «поперек» памяти «общей». Силу совершать это каждодневное усилие ему давала свобода от соблазна «большой Истории», обессмысливающей все ради себя (и в конечном счете оказывающейся сама лишенной смысла). Это усилие памяти, по цепочке протянувшееся до наших дней, сохранило его тексты, часть «другой литературы», тех писателей «для немногих», которых ценил и которых, кажется, едва ли не единственных дочитывал Розанов.

Календарь

ДЕКАБРЬ

3 – день рождения

Н. М. Радина (1872 – 1935) — актёра Малого театра.

7 – день памяти

А. А. Виноградовой (1907 – 1994) — основательницы Мемориального дома музея С. Н. Дурылина.

8 – день памяти

О. О. Садовской (1849-1919) — актрисы Малого театра.

8 – день памяти

П. А. Флоренского (1882 – 1937) — учёного, религиозного мыслителя и богослова.

14 – день памяти

С. Н. Дурылина (1886 – 1954) — писателя, педагога,  богослова, священника Русской Православной Церкви.

15 – день памяти

Н. С. Чернышёва (1898 – 1942) — художника, ученика и друга С. Н. Дурылина.

 

Яндекс.Метрика